Не совсем ожидаемый заголовок для автора с высшим инженерным образованием, не правда ли?
Как-то «гуманитариями» у нас обычно зовут того, кто технику не освоил дальше кнопки включения (да и это не совсем точно), а ещё уверен, что если период полураспада составляет пять лет, то полный распад произойдёт за десять. Ну и всё такое.
Но я скажу так: гуманитарии меня затащили к себе сами! Я не мог им сопротивляться, и безвольно покорился этой судьбине!
А дело было так:
После третьего класса нас всех начали распределять по профильным направлениям. Класс математический, класс гуманитарный, класс «зато сильные». Производилось это методом тестирования. Нас вызывали к тёте в медицинский кабинет, и тётя проводила с нами беседы, попутно выдавая задания.
Сейчас я знаю, что тётя, вероятно, была с медицинским образованием по психологии, а потому и местом нашего рандеву служил медпункт на первом этаже школы. Но в начале девяностых ни один ребёнок никогда не видел психолога, — и, кажется, это в целом было взаимно. Оттого меня удивляло: через какую же это процедуру меня станут определять в специализацию?! Я только надеялся, что не через уколы. И не через клизму, но это я находил маловероятным, потому не волновался.
С клизмой, как выяснилось, я немного просчитался. Нет-нет, её никто не использовал. Но вся процедура как-то пошла… через место её применения.
Тётя не то чтобы рада была видеть очередного меня. Я говорю «очередного» — потому что для неё мы явно слились в поток одинаковых недоросликов, которым она буднично вершила судьбы. У этой доброй женщины тоже было начало девяностых, и ей наверняка хотелось куда-то сперва определить себя, а уж потом и приступать к творческому коллективу карапузов. Но программу она отработала.
Сперва мы шли по всякому там чтению и письму. Первое, что я помню в своей жизни — это как я читаю; тогда ещё по буквам, но уже с ощущением чуда восприятия чужих смыслов. Я вообще очень рано понял, что либо ты освоишь грамоту сам, либо так и будешь ждать толмача из числа взрослых. К старшей группе детсада я прокачался до уровня «читать с выражением», и потому выданный отрывок сбацал тёте по ролям, а потом сыграл в лицах, — ну мало ли, а вдруг у неё всё-таки шприц?!
Тётя чиркнула себе пометку. Мы перешли к математике. И вот тут-то и настиг нас призрак клизмы.
Мне была выдана бумажка с написанными вразброс числами. Вроде такой:
— Покажи числа подряд! — велела тётя.
Я завис.
Считать я научился примерно тогда же, когда читать. Я мог выучить какой-то отрывок из книги, то текст не имел системы: для чтения мне требовалась бумага (телевизор, вывеска, табличка), где что-то написано.
Счёт подряд никакой бумаги не требовал. Ни с единицы. Ни с миллиона. Ни даже если стартовать с некруглого числа «шесть тысяч сто семьдесят четыре». Ни даже если считать назад. Зачем. Тут. Листок?!
Я что-то непонимающе пискнул. Тётя потыкала пальцем в свой замусоленный инвентарь:
— Ну вот: один. Два. Три. Давай дальше!
Я показал несколько чисел. Давила бессмысленность происходящего. Давил медицинский кабинет. Очередное число я искал очень долго.
Тётя чиркнула себе пометку.
Здесь не камера — палата,
Здесь не нары, а скамья,
Не подследственный, ребята,
А исследуемый я!
В.С. Высоцкий, «Никакой ошибки».
«Но не лист перо стальное, — грудь проткнуло, как стилет»; мой диагноз — гуманитарий, это значит — класс «Г». Где я и учился до самого окончания школы, умело отличая хорей от амфибрахия.
Может быть, конечно, специалисту и виднее. Может, в математических классах дети действительно должны легко увидеть подряд все числа, которые я теперь уже не без труда ищу на собственной картинке.
Но всё же с детства не уходит у меня ощущение какой-то систематической ошибки в этой методике.
